Вот и все, что они видели и знали.

Ведь даже сорок три пассажира не знали.

Не знали, что скоро исчезнут.

*

Здесь темнота была другая.

К ней он привык, она его защищала, никто его не видел, никто не судил.

Темнота туннелей.

Под покровом стокгольмской ночи Лео открыл и закрыл канализационный люк посреди асфальта на перекрестке Арбетаргатан и Мариебергсгатан. Скрылся в дыре за считаные секунды и теперь ощупью спускался в подземелье; он часто пользовался этим спуском и знал, где колодец сужается и плечи задевают твердую стену.

Семнадцать метров под землей.

Рюкзак лежал на цементном выступе, который, словно тротуар, тянулся вдоль стены канализационного коллектора, сухое место — попробуй попади, он долго тренировался. Сейчас, конечно, уже поздняя ночь и уровень воды совсем невысок, несколько сантиметров, не больше, но он не хотел, чтобы рюкзак вымок — в нем была его жизнь.

Он отвязал длинную тонкую веревку, сунул ее в наружный карман рюкзака. Автомобиль приближался очень быстро, с рюкзаком пришлось спешить, и нейлоновый шнур обжег ладони в тех местах, где на рукавицах были прорехи. Раны кровоточили, необходимо промыть их и перевязать, иначе здесь, под землей, они мигом превратятся в гнойные язвы.

Тут всегда тепло, круглый год градусов пятнадцать-восемнадцать. По обыкновению, Лео стоял неподвижно. Чтобы унять дрожь, чтобы оставить зиму тем, кто согласен в ней жить, чтобы молча прислушаться и убедиться, что он один.

Налобный фонарь лежал в другом кармане рюкзака. Батарейка села, — наверно, разрядится еще до утра. Он двинулся прочь от колодца, но взгляд проникал всего-навсего на метр-другой вперед, и дорога займет на несколько минут больше, чем он рассчитывал.

Туннель широкий, почти два с половиной метра, и достаточно высокий, по крайней мере, не ниже его метра девяноста, однако шел он, по-прежнему ссутулясь и слегка подавшись вперед, словно боялся удариться головой о несуществующую преграду.