А еще раньше об этом же писал Дон Аминадо: «Девушки с переживаниями, очень бритые молодые люди в непромокаемых пальто, какие-то лимитрофные дамы с вызывающими дерьерами, эстеты из углового кафе, вечные секретари, бывшие авиаторы, машинистки первого разряда и, наконец, просто абоненты „Брачной газеты“ — все кинулись к аппарату».

Регулярно выходили в газетах объявления о том, что нужны фигуранты: желающих просят явиться на предварительный просмотр. Уже с утра у павильона собиралась толпа грезящих об удаче. Отобранным предстояло спозаранку тащиться через весь город на съемочную площадку, где они проводили весь день. Плата была скромная, к тому же нередко приходилось делиться с посредником, устроившим ангажемент.

В павильоне можно было встретить известных русских актеров, которые теперь были на верху блаженства, если просто участвовали в массовке, и бывшего редактора «Петербургской газеты» Германчука, и бывшего тифлисского градоначальника Атабекова. Кинофабрика для всех них становилась, отнюдь не в метафорическом смысле, символом осуществленной мечты. Жалкой мечты, но о чем было грезить измученному передрягами эмигранту, если не об этой работе, пусть она оказывалась временной и — в тех случаях, когда снимали картину на русском материале, — будила тяжелые воспоминания о жизни, кончившейся навеки.

С середины 20-х годов экономическая ситуация в Европе стала ухудшаться. Из-за сокращения производства начали увольнять рабочих, прежде всего иностранных. Русские, перед которыми захлопнулись двери Ситроена и Рено, оказались на распутье. Кое-кто попробовал заняться мелким предпринимательством — чаще всего такие затеи шли прахом. Другие потянулись на землю, хотя даже каторжный фермерский труд приносил от силы десять франков в день (статисты обычно получали двадцать и больше). Самые отчаявшиеся записывались в Иностранный легион, зная, что, скорее всего, придется сложить голову в джунглях, усмиряя непокорных туземцев.