Свои замечания Александр III увековечивал на полях документов — благо поля для начальства, согласно канцелярским правилам, оставлялись тогда обширные. Можно сказать, в царских палатах Гатчинского дворца возник особый — «полевой» — жанр дипломатической переписки, в котором и «блеснул» Александр III Миротворец.

Высочайшие замечания царей на полях дипломатических донесений, иногда по усмотрению руководства Министерства иностранных дел, доводились до сведения их авторов, а чаще — скрывались. Конечно, такое положение вызывало у многих дипломатов справедливое недовольство, но вслух своё отношение к этому никто высказывать не решался. Самый лояльный слуга Александра III граф Ламздорф доверял свои мысли лишь дневнику, на страницах которого он иногда позволял себе косвенно покритиковать «анархические», то есть бессистемные взгляды самодержца на внешнюю политику России.

Об уровне «дипломатического» мышления Александра III свидетельствует следующий эпизод из дневника Ламздорфа. После заключения русско-французской военной конвенции, заложившей основы «сердечного согласия» России с Францией, министр иностранных дел Николай Карлович Гирс (1881–1895) имел беседу с государем и вынес из неё мнение о полной уверенности Александра в том, что теперь он разделается с Германией, станет властителем мира, а Балканский полуостров окажется у него в кармане. «Его Величество молол такой вздор и проявлял столь дикие инстинкты, что оставалось лишь терпеливо слушать, пока он кончит», — пишет граф.

— Что же выиграем мы, если, поддержав Францию, поможем ей разгромить Германию? — осмелился спросить государя Гирс.