Он вырезал нецензурные слова. Первое слово было нецензурное, а второе — «тебя». Только не «люблю тебя», а кое-что другое. Поэтому об этом не написали газеты. Правда, сначала они хотели посмаковать эту подробность, но ребята из Куина попросили их помолчать, чтобы можно было выводить на чистую воду таких людей, как вы, мистер Каттлтон… Согласитесь, идея неплохая. Стоило мне произнести слова, как вы в ту же самую секунду все вспомнили. Теперь понимаете, какая сила убеждение? На животе девочки вырезаны совсем другие слова, а это значит, что вы и пальцем не дотронулись до девочки. Вы прочитали об убийстве в газетах, что-то щелкнуло у вас в голове, и вы убедили себя в том, что все вспомнили.

Пару минут Уоррен Каттлтон внимательно изучал свои ногти, а сержант Рукер не сводил с него пристального взгляда.

— Я с самого начала понимал, что не мог этого сделать, — медленно проговорил Каттлтон, — но ничего не мог с собой сделать.

— Я понимаю.

— Мне нужно было, чтобы вы доказали мою невиновность. Я не могу видеть перед глазами убийство во всех подробностях и говорить себе, что все в порядке, что я не сошел с ума, что это плод моего больного воображения. Извините, но я ничего не мог с собой поделать. Я был вынужден прийти к вам.

— Ладно…

— Опять начали сниться кошмары. Как и в прошлый раз, все ожило во сне. Разумом я понимал, что не должен приходить и отвлекать вас, но сердцу не прикажешь. Я был бессилен, сержант.

— Единственный способ успокоиться — это доказать невиновность. Правильно?

Уоррен печально кивнул. Рей Рукер постарался рассеять его опасения, что он отнял у него время, а в конце разговора пригласил заходить всякий раз, когда возникнет желание в чем-то признаться.

— Идите сразу ко мне, — сказал на прощание Рукер. — Так вам будет легче. Я вас прекрасно понимаю. Вся беда в том, что я-то понимаю, как вам тяжело, а другие, незнакомые с такими вещами, могут и не понять.