Именно здесь, в дистанции между бренным «человеческим» и прижизненной посмертной маской, и заявляла о себе личность, которая только и может быть названа великой личностью: ненавидимая и любимая, несчастная и счастливая, а значит, обладающая искусством жизни, столь родственным искусству войны.

Карл Клаузевиц, великий немецкий военный теоретик, написав, что война «есть продолжение политики другими средствами», высказал ставшее характерным для XIX столетия стремление европейского человека забыть об этом родстве. Когда политика, нравственность, искусство, наука превратились в различные сферы человеческой жизни, возник вопрос о том, в какую из них поместить войну. Клаузевиц, а вместе с ним и множество других писателей, выбрали политику.

Сведенное к положению одного из орудий политики искусство войны все более начинало оцениваться как искусство смерти. Подстегивал этот процесс тот факт, что XIX — ХХ столетия явились веками технологического рывка и, как результат, технологического характера самой войны. Война становилась все более безликим механическим процессом, где подвиги единиц тонули в буднях миллионных армий. Когда солдаты проводили недели на фронте, ни разу не встретив противника лицом к лицу, а потом гибли под артобстрелом, это рождало совершенно неизвестное прошлым векам апокалиптическое восприятие происходящего — на том месте, которое раньше являлось полем «честной брани». Становясь безличной, война породила монстров, подобных двум мировым бойням, потрясшим ХХ век, и водородной бомбе. Произнесшее наибольшее количество слов о гуманизме столетие оказалось, тем не менее, самым безжалостным на поле боя.

Рождение постиндустриального информационного общества привело к еще большему обезличиванию войны и переходу от доктрины тотальной войны Э Людендорфа к доктрине глобальной информационной войны, реализующей в полной мере стратегию непрямых действий, которая постепенно становится сетевой стратегией в коммуникационном пространстве социума.