— Дряни! Черт! Черт, черт, черт! — бормочу я, страстно желая, чтобы запястье перестало дергать. — Черт!

Не знаю, почему я так продолжительно чертыхаюсь, но ругательства как будто немного помогают утихомирить боль. Они действуют на мое тело подобно какому-то натуральному болеутоляющему.

— Дерьмо собачье, ублюдок, подонок, сукин сын!

Конечно, при серьезных повреждениях, например, когда в тебя всадили пулю или если тебе сломали шею, подобные трюки бесполезны, но царапины, вывихи, растяжения и подобные мелочи действительно от ругательств болят меньше.

— О-о-о чер-р-рт! — протягиваю я, внезапно сознавая, что, шлепнувшись на пол, скорее всего раздавил сигареты в кармане. — О-о-о чер-р-р-рт! — бормочу я, в который раз пуская в ход это многофункциональное слово.

Я с трудом поднимаюсь на ноги, закрываю окно и иду в центр комнаты, на ходу швыряя портфель в обшарпанное кресло. Как только я склоняюсь над видаком, совершенно неожиданно вспыхивает свет, и кто-то кричит:

— Ублюдок!

Меня обдает волной страха, и мое сердце подпрыгивает к горлу.

— Черт!!! — произношу я.

— Ах ты, мразь! — орет на меня женский голос. — Проклятая мразь!

— Что? — отвечаю я, принимая прекрасно отработанную с годами оборонную позицию.

— Где, твою мать, тебя носило?

— Что ты делаешь в моем доме? — спрашиваю я гораздо более тихо.

— Жду тебя, недоделок! Где ты шлялся?

— Разве мы договаривались сегодня встретиться?

— Не прикидывайся идиотом, скотина! В восемь вечера у меня уже был готов ужин!

— Послушай, я кое-чем занимался. Кое-чем очень важным.

Мэл таращится на меня, вероятно, готовясь проорать, что не позволит обвести себя вокруг пальца.

— Важным? Неужели настолько важным, что ты оставил меня одну в день рождения?

День рождения? О черт! А я ведь помнил, что зачем-то должен был зайти к ней сегодня вечером, постоянно помнил! То есть вчера вечером.