- Здесь конец земли русской, - вслух сказал Жареный, глядя на реку, - а дале немцы.

- В прежние-то времена, господине, славяне по всему поморью, до доньской земли, жили, - услышал купец хриплый голос.

Обернувшись, он увидел одутловатое, бледное лицо, заросшее рыжими волосами. Свалявшаяся неопрятная борода густо росла сразу от ушей. Незнакомец был огромного роста. Рваные и грязные тряпки едва прикрывали тело. Тяжелый, смрадный дух шел от него.

Незнакомец нетвердо держался на ногах. Странно было видеть у него на груди большой крест, говоривший о духовном звании.

- Лыцарей божьих, сих лютых зверей, кои веру Христову дубинами вбивают, не знавали в досельные времена у нашего моря, - продолжал говорить незнакомец, показывая гнилые зубы и дыша перегаром.

- Кто ты? - отступив на шаг, удивленно спросил Жареный.

- Здешнего божьего храма святитель, - последовал ответ, - хмельное люблю. Каюсь в непотребстве, а совладать с собой не волен. Потому и обличье пасторское потерял... - Он пошатнулся. - Да ты не бойся, не пьян я, продолжал незнакомец, - не тот ведь пьян, кого двое ведут, а третий ноги переставляет, а тот, которому заживо ворон глаза выклюет. Так-то у нас говорят.

Жареный долго молча смотрел на страшного пастыря.

- И сон меня не берет, - снова захрипел поп. - Ночи светлые ныне, я и хожу. Вчера вон видел, рыбаки немцев на тот берег везли.

- Немцев, божьих рыцарей? - встрепенулся Жареный. - Много ли?

- Да не то чтобы много, а десятка два будет. Вооружены все, а товаров с ними нет. Я немецкую речь знаю, - продолжал он, усаживаясь на каменную глыбу, - недаром в этих местах двадцать лет живу. Слышал, что лыцари промеж себя говорили... Шумит падун, - переменил он разговор, - шумит, и устатка на него нет.