М.Агурского), Устрялова никак нельзя заподозрить в каком-либо славянофильстве, так как он никогда не признавал приоритет Хомякова - сперва Церковь, а уж затем государство. Не импонировал ему и Константин Аксаков с его утверждением, что русский народ - народ отнюдь не государственный; никак не захватывал его аксаковский пафос: "Пусть лучше разрушится жизнь, в которой нет доброго, чем стоять с помощью зла". Для Устрялова Государство всегда было с большой буквы. Ему нравится Петр и не вызывает раздражения "петербургский период" русской истории, истово ненавидимые цветом славянофильства. Устрялову видится в славянофильстве прежде всего его утопизм, его заблуждения, отсутствие "практической значимости" и "политической злободневности". Легкую иронию вызывает у него аксаковское: "Без православия наша народность - дрянь". Наивные же притязания славянофилов на универсализм самодержавной власти профессор юриспруденции связывает с грехом гордыни. Славянофильский оптимизм ассоциируется у него не иначе как с непониманием трагичности, катастрофичности всей человеческой истории.

Но Устрялов - честный и скурпулезный исследователь. Интересна его мысль, в которой он причисляет "веховцев" к неославянофильцам. Логичны рассуждения о параллелях между течениями славянофилов и немецкой исторической школы, являющихся по сути реакцией романтически-традиционных, "почвеннических" сил на рационализм эпохи Просвещения и порожденную им французскую революцию. Немного найдется и исследователей, не побоявшихся открыто и серьезно рассуждать о "стихии государства", сопровождающейся отказом от разделения властей (критика славянофильского разделения власти на государственную и земскую). Лишь гениальные единицы в состоянии "подняться" до мифологизации русского народа как народа истово государственного, мистифизировать идею Государства, поставить ее не в пример "выше общества". Интересно, что критика Устряловым славянофилов в некоторых моментах сходится с критикой Владимира Соловьева.