и повесть о своих двух побегах из Сибири (опубликовав их уже в свое время на русском и немецком языках), а также великолепную по стилю автобиографическую новеллу о насильственной высылке в 1916 году из Франции и Испании. (Новелла эта увидела свет впервые по свежим следам событий в нью-йоркской газете "Новый мир", а затем в 20-е годы в переработанном виде была напечатана в журнале "Красная новь".)

* * *

Окончательный вариант "Моей жизни" кажется нам более читабельным. Зато мемуары получились действительно сугубо "личными". Многие секреты политической борьбы эпохи так и остались нераскрытыми. А вместо галереи портретов современников Троцкий на сей раз ограничился эскизами и мазками. Правда, и подобный, выхолощенный, вариант "Моей жизни" убеждает читателя: Лев Троцкий мог бы стать великолепным психологом либо отменным литератором, одним из лучших бытописателей своей эпохи, не выбери он в восемнадцать с лишним лет тернистый путь народничества, а затем не стань прозелитом "интернациональной" социал-демократии, трансформировавшейся на русской почве в "большевизм-ленинизм".

Работая по 10--12 часов в день над "Моей жизнью" на острове Принкипо (вблизи Константинополя), Троцкий вскоре понял: даже при столь напряженных темпах он подведет со сроками издателей. Поэтому-то к труду над рукописью он привлек самых близких себе людей -- жену и старшего сына. Тем более что они отлично помнили многочисленные судьбоносные эпизоды из жизни Троцкого. Судя по наброскам к "Моей жизни", Наталья Седова и Лев Седов, по просьбе Троцкого, описали несколько интересных событий, происшедших со всеми ними в эмиграции, в годы гражданской войны и в алма-атинской ссылке. Некоторые пассажи их воспоминаний Троцкий включил в текст "Моей жизни", впрочем почти всегда ссылаясь на "первоисточник". Такого рода "коллективное творчество" не должно нас удивлять.