- Сидит за тридевять земель и ждет каждый день треугольничка, что жив и здоров, и боится каждый день извещения, что "пал смертью храбрых", а теперь сразу из одного треугольничка узнает про себя, что и свекровь и бабушка. Но о самой существенной для нее перемене она из этого письма все-таки не узнает. А самая существенная для матери перемена, которая к тому времени, как она получит письмо, скорей всего уже произойдет, будет не та, что сын женится на вдовой женщине с ребенком, а та, что он перестанет из-за этого быть адъютантом у командующего армией и начнет снова служить в строю, ближе к фронту, а значит, и к смерти. И ничего тут не поделаешь, потому что держать его дальше в адъютантах нельзя, а пристраиваться в тыловые канцелярии он сам не захочет".

- Вот что, Анатолий. - Серпилин непривычно для себя назвал адъютанта по имени, бессознательно стремясь смягчить этим то, что предстояло сказать. Если нуждаешься в моем благословении, считай, что получил. Как вам обоим лучше, так пусть и будет. Но хочу внести ясность. Когда вернемся на фронт, подумай о новом месте. Ленин еще в двадцатом году нам посоветовал, чтобы родственники в одном учреждении не служили. - Он улыбнулся, еще и этой улыбкой смягчая бесповоротность сказанного.

- Я понимаю. Я ей сегодня утром уже сказал, - ответил адъютант, и по лицу его было видно, что но врет, действительно сказал ей, но видно было и другое, как поразила его быстрота, с которой принял это решение Серпилин.

- В какую она завтра смену? - спросил Серпилин о жене сына.

- Во вторую.

- Скажи, пусть завтра днем до работы ко мне приедет. - Он остановился, вспоминая, какие и когда у него завтра процедуры. - Дай ей "виллис", пусть к тринадцати часам приедет. Одна. - И, увидев на лице адъютанта тревогу, добавил: - Не бойся, не обижу ее. Ты в моих глазах не хуже никого другого, а может, и лучше. - Сказал, подумав не только о нем и о ней, но и о своем покойном сыне. - Поезжай.