- Знал, что ты здесь, - сказал Батюк, выпуская Серпилина из объятий. Вчера, как прибыл, стал выяснять обстановку: кто в инвалидной команде? Заходил к тебе, но сестра сказала: к докторше чай пить пошел. Решил не мешать. Дело твое теперь холостое.

Серпилин промолчал. Не ответил. Потом посмотрел на здоровое, загорелое лицо Батюка и спросил:

- А ты что, не в нашу, инвалидную?

- Бог миловал, - сказал Батюк. - Получил после Крыма две недели на отдых. Мою гвардейскую - в резерв Ставки, а меня - сюда. За себя временно оставил начальника штаба Варфоломеева. Как и ты, академик. Но командной жилки не имеет, так что не подсидит.

- А я тебя не подсиживал... для ясности, - сказал Серпилин спокойно, но в голосе его была нота, предостерегавшая от дальнейшего разговора на эту тему.

- Шучу и про него и про тебя! Знаю, что не подсиживал, - сказал Батюк, - а то бы не разыскивал тебя. Дорожек тут в парке много... Верные сведения имею, что не женился?

- Верные.

- А я свою сюда ожидаю. Авиаторы обещали сегодня из Омска доставить.

- Давно не видел?

- С начала войны. Было подумал, самому к ней туда, а потом решил, пусть в Москву прилетает. Сын на фронте, внуков нет.

- Где теперь сын? - спросил Серпилин, помнивший, что тогда, в сорок третьем, сын Батюка служил в артиллерии под Ленинградом.

- Все там же, на Карельском перешейке. Вторую войну там трубит. Все же у нас на южных фронтах веселее! Нынче здесь, завтра там.

- Да, - неопределенно сказал Серпилин, вспомнив, как в сорок втором они с Батюком отступали от Дона к Волге, и подумав, что еще неизвестно, где тогда было веселее - в Ленинграде или там, у них на юге. - Да... помолчав, повторил он. - Теперь на юге, конечно, веселее.