- Барабанова помнишь? - вдруг спросил Батюк.

- Помню, - сказал Серпилин, поднимая на него глаза.

В вопросе Батюка ему послышался вызов. И напрасно: Батюк просто вспомнил о Барабанове как о человеке, который в свое время тоже, хотя и по-другому, подвел его, как Пикин Серпилина.

- Написал мне прошлым летом, после госпиталя, просил прощения за то, что накуролесил. Знал мою душу, что возьму его обратно.

- И взял?

- Взял. Прибыл ко мне на фронт тише воды, ниже травы, старшим лейтенантом - за попытку к самоубийству два звания долой. А теперь обратно майор.

- Адъютантом?

- Адъютантом. Просился в разведку, но я оставил у себя. Привык. Поверишь ли, скучал без пего, адъютант он замечательный.

- Наверное, - сказал Серпилин. - Не навязал бы мне его тогда командиром полка, и ты без него не скучал бы и он бы не стрелялся.

Батюк внимательно посмотрел на Серпилина, словно вдруг увидев в нем что-то такое, о чем уже запамятовал:

- Да, вижу, с тобой не похристосуешься. Думаешь, не знаю ваших разговоров про меня, что горяч, доведи, могу так перекрестить, что и сам потом не рад? Но я горяч, да отходчив. А ты мягко стелешь, да жестко спать. Если уж кто стал тебе поперек горла, тот прощения не жди.

- Не мне он стал поперек горла, Иван Капитоныч, а делу, - сказал Серпилин тем самым, знакомым Батюку, опасно ровным голосом, который Батюк имел в виду, говоря "мягко стелешь". - Неужели и теперь не согласен, что не мог он полком командовать?

- Мог, не мог! Не пил бы, смог бы. Уже десять месяцев в рот не берет.

- Ну что ж, раз так, значит, теперь можно хоть на дивизию. - Серпилин рассмеялся, смягчив смехом суть сказанного.

- А ты как, по-прежнему разрешаешь себе, - спросил Батюк, - или уже здоровье не позволяет?