И всегда всего ему не хватало: не хватало поездок по стране, не хватало друзей, не хватало впечатлений, не хватало времени, чтобы описать и нарисовать то, что он видел и знал. Ему вечно было как-то весело-некогда, он постоянно не суетливо, но энергично спешил и удивительно мило завидовал своим товарищам художникам, писателям, журналистам только по одному поводу:

- Смотри, в какую переделку человеку удалось попасть. Повидает! А что я? Сижу и пишу второй месяц подряд.

И писал или рисовал в ожидании нового потока, нового обвала впечатлений, встреч, жизненных переделок и переплетов, в которых, как считал Канторович, и познаются люди. Помню, познакомил он меня с одним из наших известных полярников, а потом с сокрушением говорил:

- Нет, это что! Здесь - это другой человек. Жена, детишки, бабушка. Вот ты бы его там посмотрел, в деле, в "переплете", когда он весь виден. Там он орел!

И, наверное, это было именно так: в деле человек - орел. Чтобы видеть советских людей в их делах, видеть их совершающими поступки, видеть их лучшие человеческие качества - и ездил по стране Лев Владимирович.

Ему все было интересно, а если он за что-нибудь брался, то вкладывал в работу всю душу, и трудно вспомнить случай, когда бы он был полностью доволен сделанным. На моей памяти он интересно и своеобразно иллюстрировал стихи Бориса Корнилова, "Пограничников" Михаила Слонимского, "Катастрофу" Павла Далецкого, книги Дос-Пассоса, Драйзера, Джека Лондона - и всегда работа захватывала его целиком. А разглядывая вышедшую из печати книгу, он сердился:

- Черт знает что! Совсем иначе надо было это делать.

Иллюстрируя мой роман "Наши знакомые", он показывал мне эскизы и сердился, если я хвалил. Он жаждал спора, ему хотелось доказывать свою правоту, хотелось, чтобы ему возражали и чтобы таким путем возникла истина полная, абсолютная... на сегодня. Завтра Лев Владимирович вновь бы подверг уничтожающей критике собственную работу. А ведь именно в этом и есть залог движения художника вперед.