О Льве Канторовиче невозможно думать как о человеке, навсегда ушедшем от нас. Слово "смерть" и имя "Лев Владимирович Канторович" - взаимно исключающие понятия. А вот жизнь и Лев Канторович, жизнь - в ее непрерывном поступательном движении, в смене времен года, в дальних и трудных экспедициях, в нелегкой радости бытия - это близкое, неразделимое, единое.
"Летчики не умирают! - говорят в авиации. - Летчики просто улетают".
Такие люди, как Лев Владимирович Канторович, не умирают. Они просто не возвращаются из экспедиции или из боя.
Лев Владимирович прожил всю свою недлинную жизнь на переднем крае. Он был советским человеком в подлинном смысле этого слова. Нет, он не был искателем приключений - он шел туда, где был нужен, где чувствовал себя полезным, он шел туда, куда вел его долг. И шел без всякой патетики, без жертвенности: весело, жизнерадостно, "по собственному желанию". Немыслимо представить себе Льва Канторовича "эвакуированным как талант" в Ташкент, в Алма-Ату. Но ясно видишь его участником военного труда, опасного плавания, тяжелого пешего перехода, ясно представляешь его в условиях блокады, до которой он не дожил, - всегда спокойно-веселого, ясноглазого, всегда работника-делателя.
В годы Великой Отечественной войны, в повседневности газетной работы многие из нас постоянно вспоминали Льва Владимировича как живого, а не как ушедшего навсегда. И вспоминался он не окутанный некой лирической дымкой, а как делатель, как дозарезу необходимый труженик. Вот прикидываем, бывало, полосу во флотской газете, не ладится дело, серой и скучной кажется работа, - и вдруг с досадой подумаешь: "Эх, сюда бы нашего Льва Владимировича, он бы все придумал и, главное, ничего бы никому не перепоручал, а все бы быстро, толково, интересно и по-своему сделал сам. И всем бы весело было смотреть на его ловкие руки, на прищуренно-оценивающий взгляд, всем было бы не обидно слушать его подшучивания над неудачными стараниями тех, кто до него подготовлял полосу".