Оглядел он меня круглыми глазами и, почесав за ухом, спросил: - Значит воевать отправляетесь? - Да, кратко ответил я. - Ну, с богом. - При чем же тут бог? - Ого! Тогда, выходит, с чертом? - И это ни при чем. - Ого! Неужто отрицаешь? - А разве такие не бывают? Рабочий подумал немного и загадочно ответил: - Да, все на свете бывает, и попадья попа надувает. Знаю я в одном селе парочку: муж дьякон, а жена у него попадья. Как это вышло, а? - Я тоже ответил прибауткой: - Это еще невелика беда, что на огороде поросла лебеда, вон церкви горят, и то ничего не говорят: - Ого! Резвый! Не спотыкнешься? - Случалось и это. Издалека, весьма осторожно он начал накачивать меня политикой. Он говорил больше намеками, но я понимал его. Выходило так, что если мы победим противника, то этим самым только больше укрепим свое правительство. То же самое я слышал и на берегу от интеллигенции. Все передовые люди радовались нашим неудачам. Казалось, эта часть русского общества никогда не была так охвачена пораженческими идеями, как в эту войну, ибо она раскаляла народ, вскрывая перед ним все наши государственные язвы. В каком же дурацком положении оказались мы, моряки, отправляющиеся на Дальний Восток! Если мы восторжествуем над японцами, то нанесем вред назревающей революции, необходимой для задыхающейся России, как свежий воздух. С другой стороны, мы не можем спокойно подставлять свои лбы под неприятельские снаряды. Наш проигрыш и наша гибель будут считаться позором, и над теми, какие вернутся с войны, будут смеяться: - Вот они, моряки с разбитого корабля! Послушав рабочего, я предупредил его: - Довольно, друг. Этой пищи я уже отведал. - Ого! Отрадно. Ну что же, вы там, а мы тут постараемся. Я нисколько не сомневался, что длительное пребывание рабочих на судне оставило среди матросов какой-то след. Внутренняя организация службы на кораблях налаживалась медленно. Даже на флагманском броненосце "Суворов", который уже порядочное время находился в плавании, люди совсем не были подготовлены к бою.