От таких-то злодейских слов Дмитрия Ивановича царица заплакала. Стыдно стало царю за брата, хватил он его посохом поперек спины.

- Вон, брехун! Собаки лают, а он, помело, носит! Услышу еще от тебя навет - на Красной площади велю выпороть!

Дурака прогнал, царицу утешил, на дочку полюбовался, порадовался, а как сел один в царской комнате своей, так глазки-то свои и сощурил: народ и впрямь души в "Михаиле не чает... Страшнее же всего прорицание Алены.

И это донесли, не пощадили. Алена на Крещенье выкрикивала, будто шапка Мономаха впору Михаилу, тот Михаил тридцать три года будет носить венец пресветльш русский.

Была любовь царя к воеводе золотая, стала бронзовая.

Блестит, да не озаряет.

Когда Боярская дума принялась судить-рядить, не пора ли отправляться Скопину с Делагарди под Смоленск, государь Василий Иванович смалодушничал и не то чтобы отстранил племянника от войска, но промолчал, не сказал кому далее над полками воеводствовать. Тотчас и причина приличная сыскалась. На князя Михаила Васильевича был подан извет, что он своею волей, не спросясь государя, отдал шведскому королю город Корелы и обещал впредь отдать другие-многие города и земли.

Князь Михаила Васильевич ударил государю челом, и царь позвал племянника к себе на Верх.

- Что же это делается, государь мой? - спросил Скопин, опускаясь перед Василием Ивановичем на колени. - Завистники мои низвергли меня пред твоим царским величеством во врага и злодея.

- Упаси Господи, чтобы я поверил наветам! - воскликнул Шуйский, поднимая племянника с полу и усаживая на стул. - Однако скажу правду. Сам знаешь, возле царя отираются те, кому в поле да на коне страшно. Ты терпел в Новгороде, в Александровской Слободе, наберись терпения и в Москве.

Снял из божницы икону Георгия Победоносца, поднес князю.

- Прими. Я тебя люблю, как никого.

- Государь! - Скопии припал к царской руке. - Ты для меня вместо отца родного. Дозволь все же сказать наболевшее.