ханства. Но в любом случае великая держава не могла долго терпеть соседства с

хищническими, практически «пиратскими» образованиями, каковыми были Кокандское

ханство и Бухарский эмират, промышлявшими работорговлей, объектом коей

становилось русское население Урало-Сибирской линии. Естественными рубежами

России в Азии были бы её границы с другими большими государствами, имевшими

длительную традицию исторического существования и исторически сложившиеся

устойчивые границы. Таковыми и были Китай, Иран и Афганистан, чьи северные

границы сложились задолго до продвижения к ним России (и характерно, что,

приблизившись к ним во второй половине XIX в. вплотную, Россия не оспаривала их,

и за исключением обычных пограничных инцидентов (типа спровоцированного

англичанами у Кушки), ни с кем из этих государств войн не вела (это же касается

в равной мере и Дальнего Востока, где Приамурье и Приморье были закреплены за

Россией договорами без войны). А все то, что находилось между ними и Россией не

имело ни устойчивой государственной традиции, ни зачастую вообще признаков

государственности (обширные территории закаспийских пустынь и части

казахстанских степей были вообще практически незаселенными, «ничейными»), и рано

или поздно должно было стать объектом экспансии если не России, то Китая.

Однако на продвижение в южную часть Средней Азии в огромной степени повлияло и

другое обстоятельство. Вторая половина XIX в. остро поставила вопрос об

англо-русском соперничестве, и политическая принадлежность Средней Азии

приобрела с этой точки зрения огромное значение. Вопрос стоял так: или Россия,

владея этим регионом, будет угрожать английскому влиянию в Афганистане и Иране и

непосредственно английским владениям в Индии (и действительно, кошмар возможного

российского вторжения в самую драгоценную часть британской империи даже