Позднее, в 1922 году, Троцкий, также признавая, — вероятно, под давлением уже сложившегося в литературных кругах мнения, — что Блок создал "самое значительное произведение нашей эпохи. Поэма «Двенадцать» останется навсегда", — вместе с тем заявил: "Блок дает не революцию и уж, конечно, не работу её руководящего авангарда, а сопутствующие ей явления… по сути, направленные против нее" (там же, с. 101). И Троцкий вообще крайне возмущался тем, что "наши революционные поэты почти сплошь возвращаются вспять к Пугачеву и Разину! Василий Каменский — поэт Разина, а Есенин — Пугачева… плохо и преступно (! — В.К.) то, что иначе они не умеют подойти к нынешней революции, растворяя её тем самым в слепом мятеже, в стихийном восстании… Но ведь что же такое наша (то есть та, которой руководит Троцкий. — В.К.) революция, если не бешеное восстание против стихийного бессмысленного… против то есть мужицкого корня старой русской истории, против бесцельности её (нетелеологичности), против её «святой» идиотической каратаевщины во имя сознательного, целесообразного, волевого и динамического начала жизни… Еще десятки лет пройдут, пока каратаевщина будет выжжена без остатка. Но процесс этот уже начат, и начат хорошо" (там же, с. 91–92).
Примечательно, что Троцкий здесь же цитирует — хотя и неточно — Пушкина: "Пушкин сказал, что наше народное движение — это бунт, бессмысленный и жестокий. Конечно, это барское определение, но в своей барской ограниченности — глубокое и меткое" (с. 91); «бессмысленный» означает, в частности, «бесцельный», о чем и сказал верно Троцкий.