Его двухэтажная мастерская была заполнена громадинами еще необработанных камней, макетами, небольшими скульптурами и множеством фотографий, приклеенных к стенам, будто вместо обоев. К этим фотографиям он и подошел, встав из-за низкого обеденно-журнального стола.

— Здесь есть многие из той пивной, но я не помню… Львович… Львович…

Не думаю, что это кто-то из завсегдатаев компании. Туда приходило много «разовых» и хоть они появлялись довольно часто, но «своими» не стали. Может, это один из них? Я еще попробую вспомнить, но не сегодня. Нужна очень дождливая погода или гроза — тогда отлично вспоминается…

— Я позвоню и напомню при первой же грозе, — пообещал я на прощанье.

Ремонт новой квартиры тянулся медленно и, можно сказать, бестолково.

Знакомые, обещавшие помочь мне покрасить стены, неожиданно пропали, и остался я один на один со стенами и с множеством банок матовой белой краски. Сам начинать красить я боялся, поэтому и занимался разной мелочевкой, отдиранием лоскутов старой краски с труб в ванной и прочей чепухой.

Неожиданно позвонил скульптор.

— Ты знаешь, он умер вчера, этот Львович, если это, конечно, он. Мне позвонил какой-то старый знакомый, просил помочь на похоронах — некому гроб нести. Если хочешь, поехали вместе!

Предложение было и неожиданным, и странным.

— Но ведь я его не знал… — вырвалось у меня.

— Но ты ведь его разыскивал! Я тоже, кажется, его не знал, — сказал скульптор. — Больше того, я не мог вспомнить этого Алика, который мне позвонил.

Он уверяет, что мы знакомы по той пивной…

Ехать на свидание с покойником, к которому у меня оставались незаданные вопросы, казалось делом по меньшей мере глупым. Но я согласился.

Хоронили его на Берковцах. Точнее не хоронили, а «подхоранивали» к уже устроившимся там навечно родственникам. Желтое высохшее лицо ни о чем не говорило. И скульптор, наклонившись к моему уху возле могилы, прошептал:

— Что-то я его не узнаю.