Нежелание задавать себе эти вопросы - тоже, в каком-то смысле, инстинкт. Потому что честный ответ на них зачастую ослабляет уверенность в собственной правоте, что, в общем случае, не способствует выживанию идей. Большинство известных нам идей сохранились лишь потому, что их поборники старались ни о чем себя не спрашивать. Для стороннего же наблюдателя именно эти вопросы (а точнее, варианты ответов на них) являются самыми интересными.

В истории есть масса примеров успешного искусственного расширения контекста. Так, например, извечный вопрос "что делать с евреями" (вытекающий из предпосылки, что они во всем виноваты) постепенно уступил место вопросу "а зачем вообще с ними что-то делать?". Сегодня (по крайней мере, в моем круге общения) оголтелый антисемитизм и оголтелый национализм - как минимум признак плохого воспитания. Даже если человек считает, что во всем виноваты евреи, русские, черножопые [О сложной судьбе однокоренного слова можно прочитать в предыдущем "Письмоносце"] или инопланетяне, - он обычно старается держать свои мысли при себе. Но ведь так было не всегда, а люди за последние несколько веков вряд ли стали существенно лучше и добрее - но список вопросов, которые может задать себе мыслящий человек, заметно расширился.

Мы сами злоупотребляем простыми дихотомиями, потому что журнальный текст требует определенности, а вопросы, выпадающие из контекста, как правило, слишком сложны, чтобы иметь односложные ответы. Если написать статью о том, какая дрянь этот Linux (Windows) - моментальная отдача гарантирована [Это к вопросу о набрасывании]. Читателю нужен результат. Автор, который прямо в тексте пытается размышлять, подобен Сусанину - читатели, разочарованные тем, что их завели в болото, автоматически переходят на польский [Я хочу извиниться перед всеми читателями, которые дошли до этого места, и напомнить, что в текущем номере у нас тема о навигации, так что