Богушевич не стал больше спорить с урядником, убеждать его, что все это бабьи сказки. И тут же стал думать о чем-то ином. Но Носик не отступался.

- Вот вы не верите, - сказал он все так же обиженно, - а из Петербурга бумага пришла, что ищут террориста, который убежал из тюрьмы. Может, он как раз в нашем уезде и прячется. Кто знает.

До Обручевки было уже недалеко. На этой улице стояли обыкновенные деревенские хаты - и старые бревенчатые, и беленые мазанки. Носик, чтобы не молчать - это было для него невыносимо, - рассказывал о хозяевах тех домов, мимо которых они проезжали.

- Вот тут, - показал он пальцем на чистенькую мазанку, - живет студент. Только теперь он не студент, а высланный из Петербурга.

- А за что его выслали?

- Бунтовал против начальства. А разве бунтовать полагается? Разве оно, начальство, их глупей, студентов? Ученые же профессора. Их надо уважать. Скажем, вы, ваше благородие, и я. Вы вон лицей кончали, а я? Три зимы в школу ходил. Как же мне бунтовать против вас или против своего пристава? Разве я вас грамотней, ваше благородие?

- Да перестань ты, - не стерпел Богушевич. - Зарядил: ваше благородие да ваше благородие.

- А вон там, - пропустив мимо ушей его слова, показал Носик на другую хату, - живет вдова. У нее трое сыновей. Двух осудили, и они пошли по этапу в Сибирь. Один - мешочник, другой - рыболов.

- Как это "рыболов", - не понял Богушевич. - Рыбу ловит? Рыбак?

- Нет, на воровском языке рыболовами называют тех, кто срезает чемоданы с задков карет. Прицепится к задку, обрежет да тикать. А мешочник, или мешкопер - это уж самый последний, самый подлый вор: он у крестьян с возов мешки и торбы крадет... Они же, все эти каторжники, воры и жулики, говорят на своем языке. Неужто вас этому в лицее не учили?

- Нет, не учили.

- А знать надо, а то будете слушать, что они говорят, и ничего не поймете.