Они смотрели на него, новые при скупом свете дрянной керосиновой лампочки, все с лицами усталыми, ожидающими чего-то, а он не знал, зачем они это и что им сказать.

- Ну что, как? - неопределенно спросил он. - Это что за дыра?

- Это, ваше благородие, кордегардия, кутузку нам отвели, - ответил Крамаренко.

- Попали за верную службу в кутузку раньше времени, - сказал пожилой запасный Гостев, и улыбнулись все.

- Ваше благородие, нельзя ли нам соломки где взять, на пол постелить... А нахаркано ж везде, страсть! - сказал кто-то другой.

- Нечистота, - поддержал третий, степенный. - Как тут лечь? Шинеля позагадишь... И тесно!

- А пристав объяснил, что тут делать? В чем помощь полиции? - спросил Кашнев.

- Сказали, что в обход пойдем в двенадцать ночи, а до того времени чтобы спать лягали, - ответил Крамаренко.

- А спать тут не успишь, - подхватил Гостев. - И клопы!

- Хорошо, достань соломы... Я вот передам приставу... Тут где-то я лошадь видел, - должно быть, есть солома.

- Пожарная команда тут, как же! - подхватил Гостев. - Тут соломы тьма!

Кашнев всмотрелся в его лицо, подслеповатое, с белобрысой бородкой, и подумал отчетливо: "Рядовой, а все время говорит, когда не спрашивают..." И потом выкрикнул как мог начальственно и строго:

- Крамаренко, распорядись!

- Слушаю! - ответил Крамаренко и проворно взял под козырек.

Когда Кашнев шел к чуть заметному крыльцу дома, походка у него была уже строевая, и он не искал ногами золотых полос и пятен, а шагал прямо "направление на крыльцо". На крыльце долго не мог найти щеколды, а когда нашел и отворил дверь, наступил в темноте на какого-то щенка, который завизжал оглушительно и бросился мимо его ног на двор. Наудачу Кашнев отворил прощупанную впереди дверь, обитую клеенкой. Запахло щами и хлебом; городовой, вскочивший с лавки, на которой он ел, поспешно вытерся рукавом и проводил его в канцелярию.