Да, это была религия, снабженная мифологией, нередко и собственной своей магией. История человечества рисовалась непрерывно восходящей линией, гордо бегущей кверху лестницей. Вера в человеческий разум, его могущество и благую активность служила основой повышенного социологического оптимизма. Бодрая самоуверенность века Просвещения и, пожалуй, еще глубже, позднего Ренессанса, светилась в системе этих идей и настроений.

Наше время, -- эра больших исторических противоречий, перемен, катастроф, -- снова и снова с обостренною силой ставит основные проблемы теории прогресса. Блистательные успехи позитивных наук подорвали старое позитивистическое миросозерцание. Картина мира усложнилась, усложняется. Многие верования и представления, полонившие девятнадцатый век, теряют свою власть в двадцатом. Многое, что считалось уже бесспорным, взято под сомнение. И, напротив, некоторые интуиции и догадки, прежде предававшиеся игнорированию, даже осуждению и осмеянию, -- теперь предстают в существенно ином, новом свете. Догмат линейного победоносного прогресса подвергается атакам и жизни, и мысли.

Правда, он отнюдь не сдается. В известном смысле, он даже расширяет сферу своего воздействия, завоевывая психику нового человеческого материала, хлынувшего в историю и поддающегося общедоступному просвещению. Но эта количественная удача его постигает едва ли не в пору качественного его заката.

Реальная, конкретная действительность ускользает от механической, формальной рационализации. Именно противоречивость, антиномичность нашего бытия и соотносительного ему нашего сознания -- упускают из виду оптимистические теории прогресса. "Все бывает благодаря распре" -- учил темный Гераклит. Этот замечательный тезис, продиктованный жизнью, звучит в разных планах знания: и в логике, и в этике, и в социологии. Он -- подлинное и глубокое начало диалектического взгляда на вещи.

2.

Два вопроса основоположны для всякой критической теории прогресса: