Для него есть бесконечное становление, охваченное категорией необходимости, законами вероятности, -- и только. Недаром Спенсер говорит об эволюции и диссолюции, о "постоянном изменении без начала и без конца". Правда, и он пользуется термином "прогресс", обозначая им явления дифференциации и интеграции, наблюдаемые и в природе, и в человеческом обществе: все существующее имеет тенденцию из простого и однородного превращаться в сложное и разнородное. Правда, возводя эту тенденцию на степень универсального закона, он именует ее иногда "благодетельной необходимостью" и даже предвидит в будущем торжество некоего "наивысшего состояния" преобразованной человеческой природы. Но тут как бы невольно срывается он с оси собственных предпосылок. Многие ученики его пойдут, как известно, еще дальше в попытках создать "позитивно-научную теорию прогресса", ориентированную на фактах приспособления индивида к общественной среде. Но поскольку они проникаются "пафосом" прогресса, им неизбежно приходится все безнадежнее расставаться с почвою чистого натурализма и переходить на иные философские позиции. Категория познания у них некритично переходит в категорию оценки, описания фактов заменяются суждениями ценности.3)

Таким образом, если для популярного сознания вопрос о прогрессе зачастую представляется достаточно простым и ясным, то уже первая попытка критически в нем разобраться вскрывает необычайную его сложность, его несравненную предметную глубину.

3.

Что такое совершенство, каков конечный пункт прогрессивного развития?

Стоит только поставить этот вопрос, чтобы память оживила пестрое многообразие ответов на него в истории мысли человеческой. И сразу же становится очевидно, что поскольку нет единого, общего всем людям миросозерцания, -- нет и не может быть единого определения прогресса. Каждая система этики выдвигает свое собственное определение.