Учителю истории и словесности люблинских частных гимназий Николаю Васильевичу Крыленко не было нужды завоевывать авторитет напускной солидностью.

Его уроков ждали как праздника. Не потому, что он прощал нерадивость и лень и щедро раздавал хорошие отметки.

Напротив, он был строг и придирчив. Рано повзрослевший, прошедший суровую школу жизни, он и на учеников своих не смотрел как на малых детей, разговаривал с ними как с равными. И спрашивал, как с равных.

Уроки его не походили на уроки в привычном смысле этого слова.

То, о чем он рассказывал, нельзя было прочитать ни в одном учебнике. И главное - читал стихи. Такие, которые едва ли найдешь и в богатой библиотеке. Читал, заражая своим волнением даже равнодушных к поэзии.

Вот и сейчас.

- Николай Васильевич, почитайте еще!

Его никто не зовет "господин учитель". В этом одном - вызов гимназическим порядкам.

- Ну, пожалуйста, Николай Васильевич, хотя бы

Крыленко посмотрел на часы, покачал головой: до конца перемены осталось двенадцать минут. Будет скандал...

Ну ладно: семь бед - один ответ.

Милый друг, я умираю

Оттого, что был я честен;

Но зато родному краю,

Верно, буду я известен.

- Кто это? - пробасил с последней парты зачарованно слушавший учителя долговязый паренек, один из самых начитанных и смышленых.

- Добролюбов, - ответил Крыленко и пытливо обвел глазами класс, стараясь понять, говорит ли мальчишкам что-нибудь это имя.

- Кто, кто?..

- Добролюбов. Никогда не слыхали?

Класс молчал.

- Хорошо, я расскажу о нем на следующем уроке.

- А сейчас еще стихи! - умоляюще произнес долговязый.

И хором все подхватили:

- Стихи, стихи!

За плотно закрытой дверью школьный коридор гудел большой переменой. Со двора доносились возбужденные голоса, цокот копыт и тарахтенье коляски по мостовой.