сына в своего повелителя, а так как внешние формы рабского подчинения требовали постоянного совершенствования, то Рокси заставляла себя практиковаться столь прилежно и старательно, что вскоре такое поведение превратилось у нее в бессознательную привычку, и это повлекло за собой естественный результат: обман, рассчитанный на других людей, мало-помалу практически превратился в самообман; притворная почтительность стала искренней почтительностью; притворное раболепие стало искренним раболепием; притворное угодничество стало искренним угодничеством; небольшое, искусственно созданное расстояние между мнимой рабыней и мнимым господином быстро ширилось, пока не оказалось пропастью, теперь уже самой настоящей, - и на одной стороне этой пропасти находилась Рокси, жертва собственного обмана, а на другой - ее чадо, которого она считала уже не узурпатором, а признанным, несомненным повелителем. Он был ее милым сыночком, ее господином и ее божеством - всем сразу, и, молясь на него, Рокси забывала, кто она и кем был ее ребенок еще недавно.

В детстве Том безнаказанно колотил, щипал и царапал Чемберса, который тогда уже понял, что существуют две тактики поведения: одна из них заключается в терпении, а другая - в протесте, и первая куда благоразумнее второй. В тех редких случаях, когда он все-таки забывал осторожность и давал своему мучителю сдачи, ему приходилось дорого расплачиваться за это в более высокой инстанции, причем трепку он получал не от Рокси: она, как правило, ограничивалась суровым внушением, что, мол, Чемберс "забывает, кто его маленький господин", и лишь в крайнем случае позволяла себе дать ему затрещину. Роль экзекутора выполнял Перси Дрисколл. Он заявил Чемберсу, что ни при каких обстоятельствах тот не смеет поднимать руку на своего юного господина. Чемберс трижды нарушал запрет и каждый раз получал столь внушительную порцию розог от человека, который, сам того не подозревая, был его отцом, что научился покорно сносить жестокость Тома и уже больше не делал таких попыток.