Тот стыд живет разве в прекрасных, как день, легендах и сказаниях. Человек времен Домостроя не мог чувствовать себя нравственно сильным, как человек Ницше. Он не чувствовал себя тем хотя бы канатом, протянутым от сверхчеловека к животному, о котором говорит бессмертный философ-поэт в прологе своего «Заратустры». Слишком беспросветная тьма невежества стояла тогда над Русью. Некультурные дикари, склонные тешить себя медвежьими травлями, способные до смерти засекать своих крестьян и дворню, а порой и домашних, разве они считались со стыдом, как с продуктом красоты и добродетели? Грубая сила, проявление животной власти, плетка — вот что было главными стимулами тогдашнего благоденствия.

Но прошли века, столетняя тьма рассеялась, европейская культура проникла с запада, широко распахнулись слюдяные оконца старой Руси. Человек сделал завоевания над огнем, паром, водою, воздухом и электричеством. Потянулись цени проволок телеграфов, телефонов. Зазвенели звонки трамваев, загремели удары дальнобойных орудий, — человек научился в совершенстве на далеком расстоянии убивать себе подобного. Замелькали броненосные суда, заскользили, как безглазые акулы, подводные лодки в морях и океанах. Прожекторы заиграли над морем, и сотни тысяч людей могут быть теперь взорваны на воздух от одного только нажима миниатюрной кнопки?! Культура поднялась высоко и, гордая своим величием, перешагнула через несколько ступеней, а… а плетка существует.

Да, как ни грустно считаться в культурной стране с этим далеко не культурным явлением, а существует плетка…

«Человек — это звучит гордо», — выразился один из современных талантливых писателей. И пошла с его легкой руки летучая фраза по всему свету.

Но почему звучит гордо человек?

Он чувствует себя силой, венцом творения, он — богоподобный.

Это должно быть так, это не может быть иначе.