— Сейчас, сейчас, сестру позову. Держись, парень.

— Не надо. Зеркало дайте.

— Ишь ты, бред начался. Сейчас сестру позову.

— Да все нормально, зачем сестра? Я зеркало прошу. Есть?

— Ты что, парень, офонарел? Три часа ночи!

— Ну и что! Дайте зеркало.

Зажегся желтый абажур настольной лампы, скрипнула дверца тумбочки.

— Бритвенное, маленькое. Сойдет?

Теперь я увидел говорившего. Голый блестящий череп, зеленоватые глаза, чуть выпяченная нижняя губа. Ему лет сорок пять, может, чуть больше. Пальцы на руках короткие, но крепкие. Ногти ухоженные, блестящие, как бы бесцветным лаком покрытые. Они будто чужие на мужицких пальцах. Пальцы эти сейчас прямо перед моими глазами обнимают бритвенный футляр, в крошечном зеркальном окошке которого я вижу то нос, то глаза, то губы — тонкие, как нарисованные, швы____ Швов много. Не лицо, а покрышка футбольного мяча. Неплохая покрышка.

— Ты не дрейфь, парень. Илья Сергеевич свое дело знает. В кино скоро сможешь сниматься, играть красавцев любовников. — Лысый рассмеялся добродушно, необидно и тем же тоном спросил: — У тебя, парень, телефон дома есть? Позвонить бы, сказать, что жив-здоров. Ведь сколько дней лежишь, родные небось на ушах стоят. Женат?

Я покачал головой и ответил на оба вопроса сразу:

— Некому звонить, — повторил: — Некому, — и прислушался к голосу. С ним что-то произошло. Это я еще днем заметил, когда врач заходил. У меня с рождения искривлена носовая перегородка, потому меня и в школе, и сейчас, на работе, звали Гнусавым. — Я в Москве живу сам по себе. — Господи, нормальный чистый голос!

— Ясно, студент, скорее всего. Так?

Мне ужасно хотелось говорить, но я промолчал. После одиннадцатого класса я хотел поступить в театральный, я о театрах много читал, выискивал все, что было напечатано о режиссерах и артистах, но когда пришел на вступительные экзамены… Когда пришел…