- Но кто она? - спросил я. - По тому, как вы говорите, она должна быть заметной фигурой.

- Знаете такую - Люси Мокунуи?

- Люси Мокунуи? - повторил я: в памяти зашевелились какие-то давние впечатления, но я покачал головой. - Мне кажется, что я где-то слышал это имя, но оно мне ничего не говорит.

- Никогда не слышали о Люси Мокунуи? Об этом гавайском соловье? Ах, простите, вы же малахини, новичок в здешних местах, можете и не знать. Люси Мокунуи была любимицей всего Гонолулу, да что там - всего острова.

- Вы сказали была... - прервал я.

- Я не оговорился, увы! Теперь она, считайте, умерла. - Он с безнадежным сожалением пожал плечами. - В разное время из-за нее потеряли голову человек десять хаолес - ах, простите! - человек десять белых. Я уж не говорю о людях с улицы. Те десять - все занимали видное положение.

Она могла бы выйти замуж за сына Верховного Судьи, если бы захотела. Так вы считаете ее красивой? Да, но надо услышать, как она поет! Самая талантливая певица-туземка на Гавайских островах. Голос у нее - чистое серебро, нежный, как солнечный луч. Мы обожали ее. Она гастролировала в Америке - сначала с Королевским Гавайским оркестром, потом дважды ездила одна, давала концерты.

- Вот оно что! - воскликнул я. - Да, припоминаю. Я слышал ее года два назад в Бостонской филармонии. Так это она! Теперь-то я узнаю ее.

Безотчетная грусть внезапно охватила меня. Жизнь в лучшем случае бессмысленная и тщетная штука. Каких-нибудь два года, и вот эта великолепная женщина во всем великолепии своего успеха вдруг оказывается здесь, в толпе прокаженных, ожидающих отправки на Молокаи. Невольно пришли на ум строки из Хенли:

Старый несчастный бродяга поведал о старом несчастье,