В комнате находились Линдсей с фингалом во всю скулу, Такер, которого было трудно признать под повязкой, окутавшей его голову, двое каких-то незнакомых мужчин в темных костюмах, потом еще девица в белом халате, беседовавшая с двумя другими личностями в таких же одеяниях и с болтающимися на шее стетоскопами. Эти двое рассматривали какие-то пленки, согласно кивая друг другу.

Очевидно, они пришли к некоему решению, потому что один из них громко произнес:

— Сотрясение мозга, но вполне мог бы быть перелом основания черепа, и каюк. Удивительно, что он отделался лишь трещинами.

— Приятно слышать, — сказал я, и все повернулись в мою сторону.

Дела опять пошли своим чередом. Подошел Линдсей и присел на край кровати, словно старый друг. На его лице играла нехорошая улыбка.

— Слыхал про Диллинджера, Джонни? — мягко спросил он. — Он тоже немало потрудился, чтобы не — оставлять отпечатков, но все равно это ему не помогло. Ты, правда, половчее Диллинджера.., или просто тебе это лучше сделали. Нам пока что не удалось проявить твои отпечатки, но мы добьемся своего рано или поздно. В Вашингтоне умеют делать подобные вещи, если осталась хотя бы одна восьмая дюйма кожи на пальцах. Правда, у тебя еще есть время, малыш. У нас ведь нет данных по Бертильону и фотографий, как было в случае с Диллинджером. Но как только мне удастся что-нибудь заполучить, твоя песенка спета, будь уверен, малыш.

Такер шумно засопел в своих повязках:

— Эй, неужели ты, черт возьми, собираешься выпустить его?

Линдсей невесело рассмеялся:

— Он отсюда не выберется ни в коем случае. Теперь ему из города одна дорога — на тот свет. Так что шагай смелее, Джонни. Отправляйся повидать своих друзей. Можешь даже позабавиться немного, да не так уж и много у тебя осталось для этого дней.