Шофер распахнул дверцу:

— Прибыли, приятель. С вас полтора доллара.

Я протянул ему две бумажки и вышел на станционную платформу. Там не было ни души, если не считать молодого негра-носильщика и женщины с грудным ребенком, прикорнувшей на лавочке. За платформой на стоянке виднелся автобус с погашенными фарами, и возле него шевельнулась какая-то тень.

Я подождал немного, но все было тихо. Тогда я пересек платформу и, еще раз оглянувшись, вошел в здание вокзала.

Старик кассир опускал окошечко своей будочки, когда заметил меня. Открыв небольшую дверцу в задней стенке своего киоска, он яростно замахал мне рукой. Когда я очутился внутри, старик захлопотал, тщательно запирая дверь на засов и придвигая к ней скамью.

— Черт возьми, Джонни, — бормотал он, покачивая головой, — с тобой не соскучишься. Ну, присаживайся, присаживайся.

Я сел.

— Никто не заметил, как ты добрался сюда?

— Никто. Да это и не важно, папаша. Он провел пальцем по прокуренным усам:

— Я слышал о тебе по радио и читал газету. Как тебе удалось добраться сюда и почему у тебя на голове повязка? Это они тебя избили?

— Они, — небрежно буркнул я.

— Черт возьми! Объясни же, что происходит.

— Объяснять особо нечего. Парень по имени Линдсей захотел побеседовать со мной. Ну, мы и поговорили. Правда, довольно грубо, так что разговор закончился в больнице. Впрочем, разговаривали мы не очень долго, и поэтому Линдсей считает, что нам придется встретиться еще раз.

— Вот уж никогда не считал тебя дураком, Джонни. Кем угодно, только не дураком.

— Кем же ты меня считал?

Вопрос был задан очень неожиданно и застиг его врасплох. Он заерзал на стуле:

— Прости, сынок. Я вовсе не хотел тебя обидеть... Впрочем, я, наверное, ошибаюсь.

— Вполне возможно, — согласился я и сунул в рот сигарету. Я всегда закуриваю, когда хочу замять разговор, а сейчас я хотел именно этого, поскольку совсем не понимал, куда он клонит, но не желал выдавать себя, Спрашивая о каких-то вещах, которые явно должен был знать.