Это случилось в сырой мартовский вечер. В пять часов он вошел в мою убогую обитель для размышления. Выглядел старше, был очень трезв, строг и блистательно спокоен. Был похож на боксера, который научился стойко держаться под ударом. Он был без шляпы, в перламутрово-белом дождевике, в перчатках, седые волосы были приглажены, как перья на птичьей грудке.

– Пойдемте выпьем в какой-нибудь тихий бар, – сказал он, как будто мы не виделись всего минут десять. – Если, конечно, у вас есть время.

Мы не стали пожимать рук. Мы ни разу еще этого не делали. Англичане, в отличие от американцев, не обмениваются постоянными рукопожатиями, и Терри Леннокс, хотя и не был англичанином, соблюдал их правила.

Я сказал:

– Заедем ко мне, заберите ваш роскошный чемодан. Он мне надоел.

Он покачал головой.

– Будьте любезны, подержите его у себя.

– Зачем?

– Просто так. Вы не против? Это память о временах, когда я еще не был полным ничтожеством.

– Да ну вас к чертям, – ответил я. – Впрочем, дело ваше.

– Если вы беспокоитесь из-за того, что его могут украсть...

– И это дело ваше. Так как насчет выпивки?..

Мы отправились в бар Виктора. Он отвез меня туда на машине марки "

Юпитер-Джоуэтт", ржавого цвета, с легким парусиновым верхом, всего на два места. Обивка была из светлой кожи, а отделка, кажется, из серебра. Я не слишком увлекаюсь машинами, но от этой проклятой штуки у меня все-таки потекли слюнки. Он сказал, что на второй передаче она выжимает шестьдесят пять миль в час. Коротенький рычаг скоростей едва доходил ему до колен.

– Четыре скорости, – сказал он. – Автоматическое переключение для такой модели еще не придумали. Да оно и ни к чему. Она сразу включает на третью, даже в гору, а при нашем уличном движении больше и не нужно.