Мы просидели с ним довольно долго в полном бездействии, но в таком месте никто не обратил на это внимания. Прошло шестнадцать или семнадцать часов; за это время я и играл, и пел немножко (но все один и тот же мотив, так как других не знал), а потом отложил в сторону арфу и начал обмахиваться пальмовой веткой. И оба мы со старичком часто-часто завздыхали. Наконец он спрашивает:

- Вы разве не знаете какого-нибудь еще мотива, кроме этого, который тренькаете целый день?

- Ни одного, - отвечаю я.

- А вы не могли бы что-нибудь выучить?

- Никоим образом, - говорю я. - Я уже пробовал, да ничего не получилось.

- Слишком долго придется повторять одно и то же. Ведь вы знаете, впереди - вечность!

- Не сыпьте соли мне на раны, - говорю я, - у меня и так настроение испортилось.

Мы долго молчали, потом он спрашивает:

- Вы рады, что попали сюда?

- Дедушка, - говорю я, - буду с вами откровенен. Это не совсем похоже на то представление о блаженстве, которое создалось у меня, когда я ходил в церковь.

- Что, если нам смыться отсюда? - предложил он. - Полдня отработали - и шабаш!

Я говорю:

- С удовольствием. Еще никогда в жизни мне так не хотелось смениться с вахты, как сейчас.

Ну, мы и пошли. К нашей гряде облаков двигались миллионы счастливых людей, распевая осанну, в то время как миллионы других покидали облако, и вид у них был, уверяю тебя, довольно кислый. Мы взяли курс на новичков, и скоро я попросил кого-то из них подержать мои вещи одну минутку и опять стал свободным человеком и почувствовал себя счастливым до неприличия. Как раз в это время я наткнулся на старого Сэма Бартлета, который давно умер, и мы с ним остановились побеседовать. Я спросил его:

- Скажи, пожалуйста, так это вечно и будет? Неужели не предвидится никакого разнообразия?

На это он мне ответил следующее:

- Сейчас я тебе все быстро объясню.