Другой пишет: "Я умею плавать, хотя и незнаком со специальными приемами плавания. Но вода - моя стихия, а это самое важное". "Если бы меня посадили одного в парусную лодку, я смог бы отправиться куда угодно", - писал о себе третий - и характеристика эта была много лучше нижеследующей: "Я видел также, как разгружались рыбачьи суда". Но высшей награды достоин, вероятно, тот, который тонко подчеркнул глубокое знание мира и жизни, сказав: "Мой возраст, считая только годы - двадцать два года".

Были также простые, неприкрашенные, по-домашнему искренние письма мальчиков, которые, "правда, не умеют красно выражаться, но очень хотят путешествовать". Отклонять эти просьбы было труднее всего, и всякий раз, когда приходилось делать это, мне казалось, что я даю пощечину юности. Они были так искренни, эти мальчики, и так ужасно хотели уйти в море. "Мне шестнадцать, но я широк в плечах", - писал один юноша, "мне семнадцать, но я крепкий и здоровый", - писал другой. "Я во всяком случае не менее силен, чем средний мальчик моего роста", - писал, очевидно, слабенький мальчик. "Не боюсь никакой работы", - говорили многие, а один, рассчитывая, очевидно, соблазнить меня экономией, предлагал оплатить свой проезд через Тихий океан, что, "очевидно, будет для вас удобно". "Объехать вокруг света - одно-единственное мое желание", - говорил один, не подозревая, что это было "одним-единственным" желанием еще нескольких сотен мальчиков. "Никому на свете нет дела до того, уеду я или останусь", - патетически восклицал какой-то мальчуган. Один прислал фотографию, говоря по поводу нее следующее: "На вид я домосед, но внешность бывает обманчива". "Мне девятнадцать лет, и я невысок, а следовательно, не займу много места, но я вынослив как дьявол", - писал еще один, и я уверен, что этот оказался бы вполне пригодным. И наконец, был один претендент тринадцати лет, в которого мы оба с Чармиан совершенно влюбились, и наши сердца чуть не разбились от горя, когда надо было послать ему отказ.