Вся артель в шутку звала его "ошкуй", то-есть медведь. И недаром. Он смело выходил с рогатиной на огромного белого зверя и слыл в Мезени человеком большой храбрости. - Не иначе, оленьей кожей Федор покрыт. Старые люди говорят, кто оленьей кожей обернется - бесстрашен бывает, - поговаривали про Веригина односельчане. Федор был артельщиком на лодье. Его заботам Химют поручил все продовольственные запасы и снаряжение. Второй носошник, Степан Шарапов, славился как весельчак, песенник, сказочник и гусляр. Поморы понимали и ценили удалую песню, затейливую быль-сказку. Песенников брали во все артели, отправлявшиеся на далекие промыслы с зимовкой, оплачивали их значительно выше, чем рядовых зверобоев.

Второй день после поворота на Грумант не принес "Ростиславу" ничего нового. Только нерпы, появившиеся в большом количестве, то и дело высовывались из воды, словно наблюдали за проходящим судном. А лодья набегала крепкой грудью на свинцовые волны и, разбрасывая тысячи брызг, торопилась все дальше и дальше на север. Пользуясь хорошей погодой, мореходы попрежнему проводили свободное время на палубе. На корме у приказинья1 стояли Алексей Химков с подкормщиком Колобовым и старым зверобоем Климом Зорькиным. ___________________________________ ' Люк, ведущий в каюту кормщика.

- Нет, ты на ход-то посмотри, - говорил Колобов Климу, показывая на шумевшую у бортов воду, - что скажешь?.. Ведь поболе триста верст в сутки бежим. Зорькин недовольно хмурился: - Ходкая лодья, спору нет... Да не захвалить бы... а то не ровен час... - Ну, полно, дед, не бойся, - смеялся Химков, - пугливым больно стал. На носу лодьи слышался певучий голос Шарапова, то и дело покрываемый взрывами молодого смеха. Направо и налево Степан сыпал шутки и прибаутки. Все поморы были одеты в вязанные из грубой шерсти домашнего прядения рубахи - бузурунки - и толстые штаны, заправленные в высокие промысловые сапоги - бахилы. Было тепло. Многие мореходы оставили свои шапки внизу, в поварне, и ветер шевелил густые светлые копны их волос.