- Нет, нисколько, нисколько... при одном условии, впрочем, что вы сядете не сзади, а спереди меня, потому что, как вы сами должны понять...

- О-о, разумеется, я понимаю! - очень живо перебил его Людвиг Кун. Ведь это было бы все равно, что смотреть игроку в карты! Я понимаю!

И он сел на один из мягких стульев, аккуратно расставленных вдоль стен и укрытых чехлами. Пестрый длинный галстук его на белой рубахе, спрятанной под широкий вязаный пояс с кожаными карманчиками, отлично разутюженные серые брюки, блестящие запонки, блестяще начищенные туфли светло-шоколадного цвета, свисающая на лоб прядь белокурых волос и ничуть не сомневающийся в себе постанов головы молодого Куна - все это отлично дополняло парадно одетого усталого старого Куна, и Сыромолотов часто переводил глаза с одного на другого, пока не начал, наконец, писать лицо.

Неудобство было только в том, что теперь уже старик как бы передоверил сыну разговоры с художником, а тот говорил, совершенно не затрудняя себя выбором темы: очень он оказался словоохотлив. Впрочем, начал он с живописи:

- Я всегда завидовал художникам! Как хотите, а по-моему, это большой козырь в жизни - талант художника, а?

- Гм... Пожалуй, да... Пожалуй, я и сам так думаю, - отозвался на это Сыромолотов.

- Ну еще бы, еще бы! Возьмите любую другую профессию: сколько возни, пока чего-нибудь добьешься, сколько труда!

- Так что вы думаете, что написать портрет, например, легко? - заметил Сыромолотов.

- Для такого художника, как вы? Я думаю - какой же это для вас труд?

- Гм... Не думайте так - и для меня трудно. И даже всякое полотно вообще, какое я начинаю, мне именно представляется очень трудным. Вы художника Сурикова видели что-нибудь?

- Ну еще бы, Сурикова! "Боярыня Морозова", например.

- Хорошо, "Боярыня Морозова", - прервал Сыромолотов. - Вы там хорошо на этой картине всмотрелись в дугу?