Я знаю, для него все пройдет безнаказанно. Но есть Божий суд. И он жестоко покарает всех „григорянов“, засевших в АзГПУ. Я ухожу без злобы на людей. Они живут во мраке. А вы, власть имущие — во лжи.

Рена Аждаровна Дадашева»

Эту то записку Касумов и показал Григоряну. Самвела Саркисовича от нее прямо-таки перекосило.

— Потаскуха! — прошептал он, возвращая записку покорно стоявшему перед ним подчиненному.

Полные желтой ненависти глаза его следили за тем, как Касумов, бережно разгладил, а затем, сложив вчетверо отправил посмертное письмо Дадашевой в карман кителя. Но это было какое-то мгновение. В следующее мгновение Григорян стал прежним Григоряном. Каменно-высокомерным. Самоуверенным и презрительным ко всему и вся. Он вразвалочку прошел к себе за стол и, глядя в пространство, проговорил:

— Трудно мне, Адыль… Трудно… Нет умных помощников. Поэтому всякие проститутки позволяют себе такое, — пожаловался он.

Григорян горестно хмыкнул, сделал паузу и, закидывая ногу на ногу, добавил:

— Наконец, вчера мне дали должность еще одного зама… Как ты думаешь насчет этого?

— Положительно, Самвел Саркисович. Покойники не должны хватать живых за ноги, — отреагировал сообразительный Касумов.

И твердо, как наличные, выложил на стол вчетверо сложенную Ренину записку.

— Отлично, Адыль Рагимович!

Григорян впервые назвал его по имени и отчеству, подчеркивая тем самым новый статус подчиненного.

— А что будем делать с малышом? — спросил Касумов.

— Я позвоню главврачу роддома Валюше Коршуновой. Отвезешь к ней. Пару месяцев там его покормят материнским молоком, а потом — в детдом…

Через два дня началась война. А спустя неделю к Адылю Рагимовичу, занявшему новый кабинет с видом на бульвар, позвонила Коршунова.

— Как записать вашего младенца? — спросила она.

— То есть? — не понял Касумов.

— Фамилию, имя, отчество.