Центральноевропейские державы были не прочь подгадить России. Но у них и в мыслях никогда не было нападать на неё, когда она в силе, ради интересов Парижа и Лондона. Блок же Европы против России до первой мировой войны был невозможен, а первая мировая война сама стала возможной только вследствие ослабления России в русско-японской войне и последовавшего за ней экономического кризиса.
Понятно, что политика, предусматривавшая базирование главных сил флота в Мурманске с ростом экономического потенциала страны и сухопутной экспансии на юг, обеспечивала российскому капитализму исключительно стабильные внутри- и внешнеполитические условия для развития. Русский капитал смог бы «купить» (т.е. обеспечить уровень жизни, исключающий недовольство) и крестьянство, и рабочий класс, и вернуть долги Франции (Ротшильду и КО, договор 1891 г.). Требовалось одно — избегать войн, для ведения которых всегда нужны деньги, и в результате которых независимо от “победителя” обе стороны попадают в экономическую зависимость от международного капитала.
Одним из следствий поражения в русско-японской войне были новые долги к “Франции”. Если бы не эти долги, то Россию было бы не втянуть в первую мировую войну, а война без участия России скорее всего не состоялась. А в случае нейтралитета в начавшейся войне Россия могла бы продавать Германии и Австро-Венгрии железо, уголь, хлеб прямо, а через нейтральные Швецию и Норвегию те же товары Англии и Франции, а в конце войны продиктовать мир, т.е. сыграть роль США в обеих мировых войнах. Промышленность же США резко возросла на русском золоте главным образом во время первой мировой войны. Ясно, что со смертью Александра III в 1894 г. у российского капитала экономических причин для смены курса не было. Однако за последующие 10 лет политика царского правительства перестала выражать интересы российского многонационального верноподданного капитала и повернула в сторону самоубийственной конфронтации с Японией. Но политика всегда выражает интересы, прежде всего экономические, каких-то социальных групп, а не отдельных злых или добрых личностей, как это пытается представить Коротич