Ни ради Лили, ни ради кого-либо другого. Значит, анализы лучше не делать вообще. Пусть что-то и не в порядке – он и знать ничего не хочет.

– По-моему, вас что-то тревожит?

Это был доктор Маас. Он стоял рядом, прислонившись к стене, руки в карманах, и с задумчивым видом смотрел на Майлса. “Все изучает, сердито подумал Майлс – будто клопа в микроскоп”.

– Нет, – бросил Майлс. А потом передумал:

– По правде говоря, да.

Тревожит.

– И что же?

– Нехорошо мне. Знаю я ваш диагноз, но чувствую себя паршиво.

– Физически?

– Конечно, физически. Что вы хотите сказать? Что все дело в состоянии духа и тому подобная ахинея?

– Я вам ничего не хочу сказать, мистер Оуэн. Это вы мне говорите.

– Хорошо. Тогда интересно, откуда такая уверенность. Ни анализов, ни рентгена – ничего, а ставите диагноз. Откуда? По-моему, вы вообще считаете, что физически у человека все в порядке и надо только отдать себя в руки какому-нибудь хорошему, дорогостоящему психоаналитику...

– Прекратите, мистер Оуэн, – холодно перебил его доктор. – Я принимаю как должное ваш отвратительный тон, ибо не в себе вы, без сомнения. Но ваше воображение поистине безгранично. Я не занимаюсь психоанализом и никогда этого не говорил. И вообще я не врач. Людям, с которыми я имею дело, помочь, к сожалению, уже ничем нельзя, и мой интерес к ним, так сказать, чисто академический. Но чтобы меня принимали за мошенника, выискивающего себе жертву...

– Ну тогда, – прервал его Майлс, – я извиняюсь. Правда, извиняюсь.

Не знаю, что на меня нашло. Может, из-за этого сборища – я их ненавижу, мне всегда от них плохо. Но, честное слово, я извиняюсь за то, что на вас набросился.