Вот почему я и заключил с тобой долгосрочный контракт – до меня ты таких не имел. И, по-твоему, тебе удастся его разорвать? Подумай-ка еще, друг мой.

Майлс кивнул.

– Хорошо, – ответил он хрипло. – Я думаю. И знаешь о чем?

– Все в твоих руках, друг мой.

– Думаю о восьми спектаклях в неделю, Эйбл. Восемь раз в неделю я произношу одни и те же реплики, делаю одни и те же шаги по сцене, строю те же гримасы. И так уже пять месяцев – да ни один твой спектакль в жизни столько не шел, а он может идти еще пять лет! Но сейчас для меня это стало кошмаром: все повторяется и повторяется – и не видно конца. Но тебе наплевать, потому что ТЕБЕ это нравится. Тебе, но не МНЕ. Сижу как в тюрьме – и никакой надежды из нее выбраться. Но вот появилась возможность, и что ты скажешь? Останься – и привыкнешь?

– Тюрьма! – закричал Эйбл. – Да такую тюрьму люди спят и видят!

– Послушай, – продолжал Майлс, решительно наклонившись вперед. Помнишь, сколько раз мы репетировали эту сцену на кухне? Десять, пятнадцать, двадцать? Знаешь, что мне тогда показалось? Что попал прямо в ад, где придется ее играть до бесконечности. Да, так я представляю себе ад, Эйбл: приятненькое местечко, где без конца делаешь одно и то же, и даже с ума не дадут сойти – испортишь им все удовольствие. Видишь? Значит, видишь и мое отношение к “Засаде”.

– Вижу, – ответил Эйбл. – Но еще вижу в своем сейфе один маленький контракт. Если ты называешь адом несколько репетиций одной сцены, то посмотрим, что ты скажешь в “Эквити” <Профсоюз актеров> – там к этому отнесутся по-другому.

– Не пытайся меня запугать, Эйбл.