Борис Долгин: Эта литература пока не очень принимается священноначалием?

Сергей Иванов: Ее терпят, но она существует отдельно.

Борис Долгин: То есть она остается частью народного христианства.

Сергей Иванов: Да, конечно.

Анатолий Кузичев: А образы святого не складываются, потому что просто так не сложилось - или нужен внутренний какой-то концепт? Или потому что нужна личность какая-то определенная? Или надличность?

Сергей Иванов: Вы правильный вопрос задаете. Вопрос действительно в том, каким образом мы донесем личность до людей? Я, например, знаю, что мой учитель − святой, но это надо как-то донести до других, тем более что он живет в пустыне. Первый такой образ − это образ святого Антония [5], житие которого написано Афанасием Александрийским [6]. Это очень важно, потому что Афанасий Александрийский − иерарх церкви, интеллектуал церковный, а Антоний − человек простой, и его жизнь записана и может стать объектом для подражания. В языческой литературе существует жанр биографии, называется «биос» − жизнь, Плутарх такие писал. А тут нужно придумать, что у нас есть свои жизнеописания, которые очень сильно от прежних отличаются, но все-таки это тот же жанр. В этом смысле очень интересно словосочетание, которым назывались эти тексты в византийской литературе, − «виос кэ полития».  Иногда переводят на славянский язык как «житие и подвизание», «житие и подвиги» (это не вполне точный перевод). «Политэйа» в древнегреческой жизни значило «общественную деятельность». Авторы подобных текстов хотят показать, как земная жизнь героя является одновременно его небесным подвизанием, как он готовится к жизни вечной; он живет среди нас, а одновременно он житель «горнего Иерусалима», как это называлось. Кто же эти люди? Пустынник − понятно, он всё бросил, ушел от нас, он отринул мир, он, как это иногда называют, самоизвольный мученик, он сам на себя навлекает те мучения, которых теперь нет, поскольку христиан не гонят.