– Я буду разговаривать в присутствии адвоката.

– У вас он есть? Если нет – у нас свой, всегда к вашим услугам. Бальзамов, не дурите. Я все про вас знаю – вы простой провинциальный парень, уроженец Архангельской области, без связей, без покровителей и без денег. Если не захотите идти по предложенному пути, нам придется выбивать показания, делать из вас инвалида, овоща. И вы все равно выйдете из несознанки, во всем признаетесь и пойдете на зону, где сгорите в считанные месяцы.

– Креста на вас нет.

– Канэчна, нэт, дарагой! – сбился на восточный акцент капитан.

То ли от полученного стресса вкупе с бессонной ночью, то ли от изрядного количества выпитого алкоголя накануне и яркого дневного света, лившегося из окна, а, может, от всего вместе, Бальзамову стало плохо, очень плохо. В голове поплыло, глаза перестали фиксировать предметы, к горлу подступила тошнота. Тело стало терять равновесие и заваливаться на бок.

– Дежурный, – сквозь шум в ушах услышал он голос капитана, – уведите заключенного.

– Да, Альберт Гусейнович.

– Пусть посидит в обезьяннике до моего прихода. Буду вечером.

– Хорошо, Альберт Гусейнович.

Бальзамов спал, лежа ничком на деревянной скамье, свесив одну руку до пола, вторую вытянув вдоль туловища. Длинные темно-русые волосы, слипшимися грязными пучками разметались по плечам и спине. Несколько прядей свисали со скамьи к полу. Ему снилось, как в старом полуразрушенном доме он идет из одной комнаты в другую. Пустые глазницы оконных и дверных проемов зияют кромешной тьмой. Из обшарпанных стен торчат куски проволоки, арматуры и наполовину вбитых дюбелей. Ветер поднимает с пола обрывки газет и альбомные листы с детскими рисунками. Некогда этот, назначенный под снос дом был крепостью его детства. В одной из комнат он видит отца, сидящим на колченогом табурете с дымящейся папиросой в тонких и длинных пальцах.

– Пап, почему тебя нет?

– Я есть, просто ты меня не всегда видишь. Надень свитер, холодно.