– Ну, на первый раз – общак полностью вычистить и помыть! – великодушно объявляет Безик.

– Ну, если общак, то можно, – облегченно соглашаются новенькие, более всего боявшиеся, что их заставят делать нечто другое, гораздо более страшное или унизительное.

– Что можно! Что можно! Будете делать, и все! – преувеличенно серьезно бьет Хмурый по оробевшим душам, и во многом правильно – здесь нельзя быть слабым. Слабак быстро становится непоправимо потерянным, вечным обиженкой. Не скажешь ты – скажут тебе.

 Ночь. Аблакат, молодой таксист, попавший в дурную историю с пассажиркой, предложившей расплатиться не деньгами, а услугами – прозванный так за то, что даже не представлял системы правосудия, назвавший адвоката "аблакатом" – скулит, тихо стонет во сне, ворочаясь на верхней шконке, рядом с дорогой. Волчара стоит, курит, опершись на шконку, потом поправляет съехавший с Аблаката пуховик, незлобно выругавшись.

Ещё днем Волчара, оказавшийся здесь уже в который раз, ободрял его. – Тебя-то, ягнёнок, нагонят. Ты только не будь на колпаке, не раскисай.

Аблакат днем держался: мыл со всеми пол, чистил от остатков еды шлёмки, играл в домино, правда тоже на желания, и проиграл Хмурому – месяц не бриться. Правда, что там брить? – еле пробивающиеся усики и хилую поросль на подбородке?.. Но в глазах был все равно тот же древний человеческий страх, – а что со мной будет? за что? когда кончится этот кошмарный сон?

– Ты пойми! – Волчара поставил Аблаката перед собой навытяжку и поучал. – Ты эгоист! Какого хрена ты эгоист? Нельзя быть эгоистом здесь – здесь все свои, ближе папы, ближе мамы!

Аблакат пытается вникнуть в слова Волчары, но уж слишком много пришлось принять без раздумья, что разум, мечась в безвинных юношеских глазках Аблаката, окончательно гаснет, будто компьютер после неожиданной атаки со всех сторон – что брать с собой, когда позвали на санкцию?