Бородатый мужик с веником, с плутовскими окаянными глазами, ходил, улещивал сладким голосом:

- Помыть-попарить, молодцом поставить, кто смел, да ко скоромному приспел, айдате со мною, не пожалеешь ужо...

Царские потешные, Луков да Алексашка Меншиков, перевесясь с седел, спрашивали у мужика:

- Дорого ли веселье твое, дядя?

Мужик отмахивался:

- И-и, соколики, полно вам пошучивать. Езжайте своей дорогой...

- Да наша дорога к тебе в баньку...

- С богом, с богом...

Алексашка Меншиков вздыбил коня, уколол шпорами, догнал прочих потешных. Шум и разноголосый гам торговых рядов остался далеко позади; царский поезд, скрипя осями, вился из переулка в переулок; возницы лениво подхлестывали коней, негромко перебранивались, перешучивались друг с другом. Луков скакал сзади, кричал Меншикову:

- Гей, пади, расшибу...

В голове поезда чинно ехали Чемоданов, Якимка Воронин, Сильвестр Иевлев, дразнили царского наставника Франца Федоровича Тиммермана. Тот, неумело сидя в высоком сафьяновом седле, с опаской дергая богатыми поводьями и держа сапоги носками внутрь - чтобы ненароком не пришпорить мерина, - удивлялся:

- Разве я мог так думать? Я предполагал: забава есть забава. Когда его величеству благоугодно стало развлечь себя плаванием по Яузе...

- Пропал ты теперь, Франц Федорович! - сказал Яким Воронин. - Строить тебе корабли...

- Да он и не ведает, каков есть корабль! - засмеялся сзади Луков. Небось, забыл, Франц Федорович?

Алексашка Меншиков, скосив на Тиммермана прозрачные глаза, пообещал с веселой угрозой в голосе:

- Вспомнит! А не захочет вспомнить - сам и ответит. Верно, Франц Федорович? У него и подручные есть - старички голландские. Втроем вспомнят...

Тиммерман робко улыбался, потешные хохотали над его испугом.

К полудню, далеко оставив царский поезд, вместе с Тиммерманом миновали заставу. Московская черная пыль с золою, шум кривых улиц, городская духота - остались сзади. Луга и подмосковные рощи дохнули в разгоряченные лица запахом скошенных трав, нагретой солнцем листвою, доброй тишиной.