- И несхоже! - громко сказал Апраксин. - Собакой лаять может наш Яким, а филином - несхоже...

Воронин загавкал собакой.

- А Меншиков прячется от нас! - сказал Иевлев. - Боится! Ничего, Федор Матвеевич, доживем мы до своего часу, помянет, как узлы вязать да песком посыпать...

Меншиков крикнул:

- Давай все против меня боем! Все на одного? Выходи, не забоюсь!

Покуда ужинали, мимо, по дороге, грохоча на корневищах, со скрипом и грохотом ехали подводы с корабельным припасом - строить на озере потешный флот. В бочках и бочонках везли ломовую смолу, клей-карлук, навалом, перетянутые лыком, липовые, дубовые, сосновые москворецкие доски, в мешках - козловую шерсть - конопатить суда, в коробьях - канаты, нитки корабельные, парусину...

Свесив ноги с грядки, на подводе проехали корабельные старички голландцы, у обоих были ошалелые лица - то ли от быстрой и тряской езды, то ли оттого, что предстояло строить потешный флот...

Борис Алексеевич Голицын проводил голландцев взглядом и, вертя дорогой с алмазом перстень на тонком пальце, промолвил:

- Давеча спрашивал у старичков - довольны ли, что возвращаются к своему мастерству. Переглянулись - ответить не посмели...

И засмеялся лукаво.

Петр, не слушая, жадно жуя пирог-курник, глазами пересчитывал подводы, не мог отыскать той, на которой везли жидкую смолу.

- Да вот она, государь! - сказал Иевлев. - Вон, шесть бочек...

Царь, прихлопнув на шее комара, велел подать роспись для кормового двора - весь ли припас взят, не забыто ли чего. Сильвестр Петрович Иевлев взял вторую роспись. Царь читал, Иевлев помечал крестиками все, что при нем укладывали.

- В сию вечернюю пору, господа корабельщики, надлежит нам выкурить по трубке доброго табаку! - сложив роспись, сказал Петр.