Сильвестр Петрович засмеялся:

- Ишь ты, каких слов набралась: ретрашемент...

- Наберешься с вами, коли ничего иного и не слышишь: фузеи, да мушкеты, да гранаты, да еще шведы...

Он взял ее руку в свою, спросил шепотом:

- А не страшно тебе, Машенька? Только по правде скажи, по чистой?

Она подумала, ответила спокойно, ясным голосом:

- Чего ж страшно? Давеча был у меня Егорша, привозил огурцов квашеных бочонок, рассуждал со мною, будто сказано Петром Алексеевичем про доброго воинского начальника, может, и про тебя. Я те слова запомнила.

Маша приподнялась на локте, откинула косы, чтобы не мешали.

- Сказано так про того офицера: храбрость его неприятелю страх творит, искусство его подвизает людей на него твердо уповать...

Сильвестр Петрович порозовел, опустил взгляд. Маша продолжала рассуждать:

- Так и Егорша, и Меркуров, и Крыков Афанасий Петрович об тебе судят. Что ж мне бояться? Я тебя лучше их знаю, я вижу, как ты думаешь...

Разгладив ладонью его лоб, она добавила:

- Вот и сейчас думаешь, морщинки какие... Не думай, Сильвестр Петрович, отдохни, душенька...

И, перебив себя, заговорила быстро:

- Таисья у меня здесь была с Ванечкой, два дня жила. И так уж мы с ней плакали, так сладко плакали; сказала мне: не пойду я, Машенька, за Афанасия Петровича, не пойду, и думать о сем мне горько...

- О чем же вы плакали, глупые?

- О том и плакали, - прошла ее жизнь, прошла по-хорошему; любит она своего кормщика по сей день, и более никого не любить ей. О сем и плакали.

- А ты-то чего плакала?

- Вдвоем слаще плакать, Сильвеструшка. Я еще в девках бывало одна никогда не плакала, а с подружкой - плачу, ну разливаюсь...

Сильвестр Петрович громко захохотал, она дернула его за рукав, - дочек разбудит! Он, улыбаясь, стал раздеваться.

Спал немного - часа два; поднялся, покуда Маша еще спала, вышел одеваться в соседнюю горницу.