Наконец, решающим можно считать наблюдение Успенского относительно почти что полного отсутствия в русском языке так называемой божбы, то есть упоминаний христианских святынь в качестве ненормативных объектов (типа итальянского madonna putana! и т.п.), а так же соответствующих клятв «бородой св. Петра» или «грудями Божьей Матери», являющихся основой традиционной европейской ненормативной лексики. Их место, собственно, и занимает мат. С другой стороны, действие матерного ругательства в некоторых случаях эквивалентно молитве [например, при встрече с нечистой силой, с. 62], или имеет силу проклятия [вплоть до отождествления значения основного матерного глагола с проклятием в чешск. яз., стр. 64].
Из этого следует неожиданный, но необходимый вывод: матерное выражение — это ритуальная формула, призывающая Богов, причем Богов живых, реальность которых на самом деле не подвергалась сомнению по крайней мере по настоящее время. Мы верим в них и сейчас — именно этой верой жив мат, сознаем мы это или нет.
3. В этом смысле «буквальное» значение матерных слов как обозначений частей тела является скорее всего вторичным. По существу, эти части являются скорее атрибутами Богов. Нельзя, например, утверждать, что «хуй есть penis». Половой член является в лучшем случае мифологическим атрибутом — как, например, двойной топор (лабрис) Зевса Критского. В известном смысле можно сказать, что Зевс Критский есть топор — поскольку божество присутствует в своем атрибуте. Но утверждать, что «топор — это Зевс», бессмысленно. [См., напр. А.Ф. Лосев, Античная мифология в ее историческом развитии, М., 1957, особенно с. 114-121].