Церковный брак для православных граждан должен был признаваться законным, регистрация актов гражданского состояния оставалась в руках церкви. Церковные учебные заведения как богословского так и общеобразовательного характера приравнивались по своему статусу к правительственным. Во всех светских школах преподавание Закона Божия для православных учащихся должно было оставаться обязательным. При армии и флоте должны были содержаться штатные священники, которые, как и законоучители в школах должны были содержаться за счет государственной казны. Духовные лица освобождались от воинской и других «натуральных» повинностей. Церковные имущества объявлялись неприкосновенными и не подлежали налогообложению, если они не приносили дохода «путем отдачи их в аренду или наем». Церковь требовала для себя ежегодных субсидий от государства «в пределах потребностей», которые определялись ее руководством и затем утверждались законодательно. Церковь, правда, обещала отчитываться в расходовании этих средств «на общем основании» т. е. как и всякое другое ведомство. Она требовала прав юридического лица не только для себя как целого, но и для всех своих «установлений» (приходов, монастырей, братств, семинарий, школ и т. д.)

По существу этот документ был политической программой Церкви в новых условиях. Уже тогда всякому здравомыслящему человеку было ясно, что эта программа, поражающая своим консерватизмом и политической близорукостью, была тогда совершенно нереальна. Документ представлял собой шаг назад даже по сравнению с вероисповедной политикой временного правительства (в области образования) и вступал в противоречие с уже принятыми к тому времени декретами Советской власти (Декрет о земле «социализировал» в том числе и церковные земли). По существу церковь принимала от революции все то, что шло ей на пользу (политическую независимость), но настаивала на сохранении всех своих старых привилегий. Такой подход к ситуации в тот момент выглядел как анахронизм. Советская власть просто не обратила внимания на эти требования.