Лоррэн в замешательстве опустила глаза.

— Ему не нравилось, как Ричи ведет себя... Он не одобрял некоторые его привычки... Их взгляды на жизнь не совпадали...

С такой интонацией родители рассказывают, что их чадо не умеет вовремя проситься на горшок. Прежде чем я успел продолжить, Лоррэн сказала:

— Но ведь надо же что-нибудь делать?!

Пришлось объяснять, что есть такое понятие «улика», и что в данном случае уликами мы пока не располагаем, и что свидетелей у нас тоже нет, а вот за клевету нас привлечь могут и т.д. и т.п. Кажется, ее по-детски безоглядное доверие к нанятому гладиатору в шляпе вместо шлема на голове несколько пошатнулось.

— Но тогда они же могут... снова? А раз я наняла вас, они... они могут избавиться от нас обоих.

Голос ее дрогнул — Лоррэн обуял ужас. Она подалась ко мне и снова, как тогда, в офисе, обняв ее, я стал говорить: вряд ли, все будет хорошо, я в обиду ее не дам — словом, все то, что взрослые говорят детям, когда правды или не знают, или сказать не могут.

Так мы беседовали — полушепотом и в полутьме. Она попросила меня не уходить, я согласился. Потом свет померк окончательно — и мы оказались в качественно иной темноте. Слов было сказано мало — нам хватало прикосновений и объятий, позволявших хоть на несколько минут забыть, что где-то сидит некто, сидит и придумывает, как бы половчее отправить нас с Лоррэн на тот свет. Мужчина и женщина, оставшись наедине, часто ведут безмолвный диалог — задают вопросы, получают ответы, не произнося ни слова.

Шло время, и мы мало-помалу сумели избавиться от тревожного чувства, накатившего так внезапно. Лоррэн, удобно устроившись в моих объятиях, заснула, а я размышлял над тем, что предстоит мне утром. Образцы почерков, которые показала мне Лоррэн перед ужином, ни на что меня не натолкнули: ничего удивительного — какой дурак будет расписываться печатными буквами, а кроме подписей на документах, в моем распоряжении не было ничего.