Смешно, ей-богу. Во всех теле— и кинодетективах только одно соответствует действительности: частный сектор находится на подозрении у полиции. Когда я носил бляху, я тоже не слишком доверял частникам. А тут — ничего подобного, А может, здешние полицейские не смотрят телевизор и в кино не ходят? Может, они только оперу любят? А может, Лоррэн была права, когда уверяла, что полиция — в доле? Короче говоря, блюстители закона оставили странное впечатление: особенно один, тот, который снимал с Лоррэн показания, жуя при этом кусок пиццы и добавляя ее крошки к кусочкам штукатурки на столе.

Перестав задумываться над сверхъестественным дружелюбием нью-йоркских полицейских, я получил деньги по чеку, выписанному Лоррэн за обедом. Потом еще раз оглядел клочок обертки с адресом, но он не навел меня ни на какие мысли. Никаких зацепок. Почерк мог принадлежать кому угодно. Я очень надеялся на черновики нового завещания — он мог пролить кое-какой свет, — но ознакомиться с ним мне удастся лишь после того, как мы с Лоррэн отужинаем и она отпустит прислугу домой.

Я знал, что Лоррэн уже выяснила, в каком банке держал покойный отец эти документы, и забрала их домой.

А ужин был замечательный. Мне еще не приходилось есть в комнатах, где могло поместиться две мои квартиры. Мне было приятно от того, что Лоррэн делала все, чтобы мне было приятно. А когда лакей налил мне, не дожидаясь просьбы, вторую чашку кофе, я и вовсе почувствовал себя личностью. Потом Лоррэн вышла из столовой и через минуту вернулась с пакетом. Когда я спросил, что там, она сказала:

— Вскройте, сами увидите. Этот не взорвется.

Я содрал оберточную бумагу и обнаружил коробку, а в коробке — шляпу. «Папина», — сказала Лоррэн. В некотором недоумении я повертел ее в руках и надел на голову. Пришлась впору. Лоррэн это почему-то обрадовало.

— Вот теперь вы и впрямь похожи на сыщика.

То-то радость. Но Лоррэн ликовала, а я уже успел заметить, что ликуюшие клиенты раскошеливаются охотней. Ну что ж, подумал я, придется воспитать в себе любовь к шляпам — хотя бы ненадолго. В конце концов, чтобы ублажить женщин, мне приходилось совершать и более глупые поступки.